Доклад председателя Правления ПАО "СИБУР Холдинг" Дмитрия Конова

02.12.2020 Нефтегазохимия

Из стенограммы совещания у президента по стратегическому развитию нефтегазохимической отрасли, которое состоялось 1 декабря 2020 года в Тобольске.

Д.Конов: Уважаемый Владимир Владимирович! Уважаемые коллеги!

Спасибо, что нашли возможность принять сегодня участие в выводе «ЗапСибНефтехима» на полную мощность. Мне кажется, для всей нашей индустрии этот знак внимания с Вашей стороны много значит.

Действительно, как Александр Валентинович сказал, за последние годы нефтехимия, которая до 2000 годов пропустила несколько инвестиционных циклов, навёрстывает это упущение путем активных инвестиций как здесь, в Западной Сибири, так и в других регионах страны. Спасибо за внимание к отрасли, это сильно помогает.

Если говорить про нефтехимию, то мы традиционно рассматриваем ее как одно из направлений монетизации углеводородного сырья. Нефтехимия сегодня из всего углеводородного сырья, которое вырабатывается, занимает примерно 6 процентов: не использует нефть и газ напрямую, а использует побочные фракции газопереработки либо нефтепереработки. Если разложить, то нефть – это в основном про мобильность, то есть про транспорт и моторное топливо, уголь – про энергетику, газ – про разное, но в основном про энергетику, а конкретно углеводороды про нефтехимию – как такового нет.

Большая часть в нефтехимии зависит от того, какие инвестиции и когда были сделаны на предыдущей стадии между добычей нефти и газа до появления того сырья, которое может стать сырьем для производства материалов.

Еще в последние годы очевидная тенденция – и Вы затронули это, в том числе, сказав про специализированную химию, – что нефтехимия в первую очередь не перерабатывает сырье, а создает материал. Нефтехимия создает синтетические материалы, которые используются практически всеми отраслями промышленности для своего роста. Без них мы не можем сегодня представить нашу жизнь и работу большинства индустрий.

Мой доклад – видимо, на правах в какой-то степени хозяина, или по тяжелой ноше хозяина – это сбор мыслей и пожеланий ряда игроков отрасли. Поэтому он достаточно сложно составлен, состоит, по сути, из пяти частей: проекты в крупнотоннажных полимерных производствах; текущее состояние дел синтетических каучуков; особенности и перспективы специальной химии; четвертая тема – это внутренний рынок, о котором Вы упомянули – каким образом развить и какие отрасли экономики могут выиграть от более активного использования нефтехимической продукции; и пятая, достаточно острая тема – это вторичная переработка и связка между индустрией обращения бытовых отходов и нефтехимической отраслью.

Если говорить о том, что произошло с 2013 года, с Вашего последнего посещения Тобольска, то Вы совершенно правы, Александр Валентинович также об этом упомянул – рост в нефтехимии продолжается. Единственное, темпы роста выше, чем в моторных топливах.

Очевидно, что за эти последние семь лет в определенной степени изменилась конкурентоспособность регионов. Мы видели активное развитие нефтяной и газовой промышленности и так называемого мейнстрима, то есть газопереработки и транспорта в Соединенных Штатах, в результате чего производство в Соединенных Штатах выросло примерно на 50 процентов. Мы видим Китай, который за последние годы, оставаясь основным и, может быть, единственным на сегодня крупным рынком – нетто-импортером, активно инвестирует в интегрированные мощности нефтепереработки и нефтехимии и наращивает самообеспеченность, которая на сегодняшний момент по разным продуктам составляет от 75 до 90 с лишним процентов.

Еще одна особенность: за последние годы – во многом как раз из-за Соединенных Штатов – производство этилена, который является важным индикатором состояния нефтехимической отрасли, выросло со 125 до примерно 160 миллионов тонн. И самый большой прирост произошел за счет этана, который еще в 2013 году был сырьем мечты, который было сложно найти, который в основном концентрировался на Ближнем Востоке и который сейчас Соединенные Штаты, например, помимо собственных производств, еще и импортируют примерно 8 миллионов тонн в год. Это достаточно сильно изменило глобальное состояние отрасли.

(Обращаясь к презентации.) На шестом слайде нарисована так называемая кривая затрат. Здесь по шкале слева направо перечислены, по сути, все мощности всех регионов по своей себестоимости: чем выше столбик, тем выше себестоимость. На ближнем фоне – то, что мы видим во II квартале 2020 года, признавая, что это было экстремально неудачный квартал, а на заднем плане такое размытое – это то, что было в 2013 году.

И что здесь нужно отметить: вырос спрос со 130 до 160 миллионов тонн, что, безусловно, плюс. А с другой стороны, произошло резкое снижение себестоимости у всех производителей, и в результате этого, в том числе, произошло достаточно резкое снижение цен на продукцию и маржинальность каждого из нефтехимических игроков. То есть если мы говорим про цены 2013 года на уровне 1400 долларов за тонну, то во II квартале этого года мы видели цены в районе, может быть, 700–800.

На чем это отражается? Помимо текущей экономики производителя, это делает, скажем так, более сложным принятие инвестиционных решений, потому что маржинальность, заработок каждого игрока, при том что капитальные затраты остаются примерно на таком же уровне… Становится более сложно принимать решения на основании этих цен. Мы увидим откладывание определенных проектов в мире, но в целом сегодня для принятия решений не самый простой момент. Мы надеемся, что с помощью отрицательного акциза в российской нефтехимии эти [инвестиционные] решения будут приняты.

Еще одна тенденция этого года – пандемия, ограничения, структурные изменения в ряде отраслей промышленности. Мы видим, что мы потеряли примерно 17 миллионов тонн спроса. Тенденция к росту сохраняется, но 17 миллионов тонн мы потеряли и в ближайшие годы эту потерю не восстановим. В долгосрочной перспективе это не меняет подход к нефтехимии как индустрии, в которой есть потенциал, но непосредственно в ближайшие годы у всех производителей будет в отношении спроса определенное количество вопросов, и это отражается на уровне загрузки мощностей в отрасли, который сегодня составляет около 85 процентов.

Упал очень сильно автопром по понятным причинам. Скажу чуть позже, какие последствия это имеет. Достаточно сильно сократилось строительство. Россия в этом отношении поступила гораздо лучше, чем многие другие страны, сохранив возможность работать. И в России мы не так сильно [ограничения] чувствовали, а на внешних рынках – очень значительный фактор. Зато выросло потребление средств гигиены и бытовой химии: медицина, здравоохранение – все, что связано с пандемией.

Мы говорили про автопром. Во многом поддерживая наших коллег по отрасли, я хотел бы коротко поговорить о состоянии специфичной части нефтехимии – отрасли синтетических каучуков, которая достаточно большая. Россия исторически имеет в ней значительную долю – порядка 9 процентов. Мы видим, что ключевые котировки по каучукам – как по натуральным, так и по каучукам, связанным с шинной промышленностью, – неуклонно снижались последние 10 лет. Россия исторически является крупным экспортером, поставляем каучуки в первую очередь шинным компаниям, во многом европейским. В этом году пандемия еще сильнее добавила падение спроса, и мы видим снижение экономики, производства. Отрасль стратегическая, значительная часть госзаказа, большая занятость, и одна из технологий, которая в России исторически была развита и которую мы как страна продолжаем развивать.

Еще нужно отметить, что из-за не самого большого рынка нефтепереработки в России сырьем для синтетических каучуков у нас является прямой процесс дегидрирования, который достаточно дорогой. Поэтому сейчас многие виды каучука находятся реально на грани операционной рентабельности, и мы обсуждаем по просьбе наших коллег по отрасли с Минфином и Минэнерго возможность поддержки отрасли по принципу демпфера: когда есть долгосрочная финансовая нейтральность для государства, бюджетная нейтральность, когда государство поддерживает производство в тяжелый год и компании возвращают эти деньги в период более высоких цен с безусловным ограничением максимального объема финансирования в каждый из календарных годов, когда это происходит.

Какие проекты мы видим в России, в чем их особенность? Опять отсечка 2013 год – 2020 год: [в презентации] показано, что происходило в каждом из кластеров за этот период. Мы видим значительный рост в Западно-Сибирском [кластере] – об этом говорили и Вы, и Александр Валентинович. За последние 10 лет много проинвестировали в сбор легкого углеводородного сырья, в доставку в Тобольске, и на этой базе развитие мощностей по переработке. И «Тобольск-Полимер», который Вы открывали в 2013 году, и «ЗапСибНефтехим» во многом в итоге позволили создать этот кластер интегрированным и сбалансированным с точки зрения сырья и продукции.

Наша следующая задача – это дальнейшее использование потенциала, который здесь есть, и развитие новых проектов подобного же типа на тобольской площадке.

В Поволжском кластере тоже была благоприятная ситуация, потому что было и продолжается непосредственное наличие того сырья, которое может быть использовано для нефтехимии без каких-то дополнительных инвестиций в газопереработку или в транспорт. И это сырье – прямогонный бензин, на него существует обратный акциз уже достаточно давно, и это тоже позволило реализовать проекты. Мы знаем, что проекты в Волжском кластере есть, они реализуются, в том числе, например, в Нижнекамске, создаются новые мощности.

Остальная территория страны и остальные кластеры были более или менее равными с точки зрения объемов производства. Но мы понимаем, что сегодня вся территория закрыта льготой в виде отрицательного акциза, также Арктика закрыта дополнительными льготами в виде арктических льгот и Дальний Восток закрыт специфичными инструментами Дальнего Востока, как, например, территория опережающего социально-экономического развития.

Но на что хотел бы обратить внимание: мы как отрасль также зависим от развития, как я сказал, газопереработки, нефтепереработки и инфраструктуры. То есть те крупные проекты, которые реализуются сейчас, либо сбалансированы в рамках одной компании – от добычи нефти до извлечения этана и создания полимерных производств «Иркутской нефтяной компанией», либо связаны с нефтепереработкой, например как проекты на Дальнем Востоке, либо связаны с модернизацией газотранспортной системы, газопереработки и потом нефтехимии на Балтике. Или проект, который мы обсуждаем сейчас в Арктической зоне, – это выделение этана на мощностях сжиженного природного газа, транспортировка этого этана на Дальний Восток и строительство мощностей там. В итоге всегда нефтехимия связана с предыдущим шагом – с индустрией газопереработки, нефтепереработки и существенными инвестициями в инфраструктуру, что делает их более капиталоемкими, чем просто нефтехимические проекты в чистом виде.

Мы серьезно прибавили с 2009 года – на 50 процентов – с точки зрения потребления полимеров на душу населения, но по-прежнему остаемся позади большинства других стран: примерно в два раза – Европейского союза, и примерно на столько же – Китая.

Хотел бы обратить внимание, что если говорить про полимеры, например, полиэтилен и пропилен, то примерно половина из них используется в упаковочных решениях, причем непосредственно в одноразовых – меньше 5 процентов, остальное используется в тех индустриях, где есть более длительное использование, например, товары народного потребления, строительство, автопром, электроника, сельское хозяйство, ЖКХ.

В России, как правильно сказали, существует большой потенциал повышения эффективности инвестиций. Особенно это актуально в свете идущих национальных проектов, такого как «Жилье и городская среда». Например, на линии ЖКХ программа «60 плюс» – это обновление сетей в жилищно-коммунальном хозяйстве [с износом выше 60 процентов]. Мы видим, что в России по сравнению с другими странами использование полимерных решений, которые позволяют экономить на этапе строительства и особенно на этапе эксплуатации, существенно ниже, чем в Европе и в тех странах, на которые в этой части нам можно ориентироваться.

Специальная химия – тема номер три. Огромный сегмент, который по тоннажу меньше, чем полимерный, а по объемам средств, по выручке составляет примерно 800 миллиардов долларов – это больше, чем весь полимерный бизнес.

Если говорить о том, что в нем происходит, мы видим, что идет и достаточно успешно «дорожная карта» Минпромторга по малотоннажной химии. Но она направлена на малотоннажную химию. Есть проект «СИБУРа», например, по диоктилтерефталату, есть полимерный ангидрид, который мы сейчас строим здесь же, на тобольской площадке, есть проекты у коллег. Проекты реализуются, но для серьезного рывка дальше нам нужно предпринять специальные усилия.

В чем может состоять этот рывок дальше? То, что мы видим по специальной химии, это чаще всего ограниченность доступа к технологии: ее в отличие от полимерных производств сложно купить, нужно или обратный инжиниринг проводить, или делать НИОКР. И зачастую компании не хотят или не могут себе позволить брать риск долгосрочных разработок, не понимая, какой у них конечный спрос в России. Российский рынок с точки зрения потребления специальной химии, как Вы сказали, большой, но очень разрозненный. Там тысячи различных продуктов и на каждый единичный [продукт] спрос не самый большой.

И программа, которую мы предложили, – мы обсуждали это с Минторгом и считаем, что выработали «дорожную карту», и с Максимом Станиславовичем [Орешкиным] тоже об этом говорили – что в принципе государству нужно сесть и сказать: нам к 2030 году в России нужно, во-первых, существенное увеличение. А во-вторых, нам нужно четкое понимание, какие молекулы, какие продукты, какие материалы нужны отраслям, которые их используют, и на основании этих новых материалов могут наращивать свое производство. То есть в первую очередь здесь нужно идти от потребителя, от того, кому это нужно и какие продукты обязательно должны быть у нас для развития других отраслей экономики к 2030 году.

И эти продукты нужно вручную написать, разработать под них программу, сесть с компаниями, которые готовы вложиться в разработки и производство, разработать программу, когда государство может помочь в снятии определенных рисков, в первую очередь связанных с рынком, то есть гарантирует сбыт этих продуктов на тех производствах, которые будут построены. Таким образом мы сможем разрубить этот узел, который накопился. Это позволит многим отраслям российской экономики ускоренно расти.

Мы видим реалистичным рост в специальной химии до 70 процентов к 2030 году при условии разработки этой программы.

Последняя тема из моего разрозненного списка – это тема, связанная с полимерами и их обращением. В мире ежегодно отходами становится 291 миллион тонн полимеров при производстве примерно 360, если говорить про полиэтилен, полипропилен в первую очередь. 300 миллионов тонн становятся мусором. В России цифры – примерно 4 миллиона тонн, по нашему пониманию как игроков в этой индустрии.

Как в мире происходит по разным «корзинам» распределение? Утечки, то есть то, что, к сожалению для нас, оказывается в океане, на несанкционированных свалках: в мире – примерно 19 процентов, в России – примерно четверть. Захоронения: в мире – примерно 40 процентов, сжигание в мире – примерно 25, переработка в мире – примерно 16, в России – около 10 процентов.

Почему мы попытались показать это распределение? Здесь есть много решений, что делать с проблемой пластика. Пластиковый мусор мы также обсуждали внутри игроков индустрии, с регулятором. Вы также об этом говорили, что пластик сам по себе – это тот материал, который с экологической точки зрения предпочтительнее многих других. Но очевидно, что проблема пластикового мусора также существует.

Но с учетом этого общего углеродного следа – пластика – который ниже, чем у многих других материалов, изъятие полимеров из обращения и замена их другими материалами с экологической точки зрения, нам кажется, не является лучшим решением. Но то, что мы, безусловно, должны делать как отрасль – мы должны инвестировать в технологии и модернизацию своих мощностей, которые нам позволяют извлеченный полимер забрать обратно в цикл и использовать его как материал для производства еще раз материалов, используемых другими отраслями, и воссоздать вот этот замкнутый цикл, забирая часть этих продуктов на себя.

И дальше возникают разные возможные решения и разные технологии. Если смотреть на утечки, на мусор в чистом понимании, то понятно, что это абсолютно недопустимая ситуация, это ровно то зло, с которым нам нужно бороться. При этом, например, правильно сделанное захоронение убирает мусор, но точно является не самым экономичным способом использования того материала, который уже был создан в виде полимера, и мешает вторичному обороту органических остатков, органического мусора и возможности их возврата.

Сжигание является неплохим решением для того, чтобы хоть что-то получить из этого углеводородного материала как полимер, но с точки зрения ценности это самое низкоценное.

И дальше наступают приоритеты механической и химической переработки. Для механической и химической переработки, чтобы мы как индустрия взяли эти продукты или переработали их в другой пластик сразу, или с помощью химических технологий разложили бы их обратно в углеводородное сырье и снова вовлекли в процесс, нужно, чтобы он извлекался. В этой ситуации возникает для нас как для индустрии очень интересная дилемма. Мы исторически работаем с крупными, надежными, долгосрочными поставщиками углеводородного сырья, мы делаем из него [этого сырья] материалы. В случае вовлечения вторичных полимеров как нашего сырья мы имеем дело с десятками относительно разрозненных игроков на разных рынках, которые по считанному количеству тысяч тонн в год отдают это сырье нам. Это достаточно серьезное изменение модели.

Важна, безусловно, роль регулятора, который правильными финансовыми стимулами или, например, ограничениями может стимулировать большую извлекаемость и большую перерабатываемость. В каких-то случаях эта большая перерабатываемость может быть вообще не связана с деньгами. Например, есть пластиковые бутылки, которые перерабатываются – лучше всего голубые, а если они цветные, то они не перерабатываются. Шаг к большей перерабатываемости и к правильному вторичному обороту может быть в том, чтобы дестимулировать, то есть выводить из оборота цветные бутылки, потому что они плохо перерабатываемые. И это касается многих продуктов и многих решений на уровне именно изделий. В этом направлении, нам кажется, у нас большой ресурс двигаться.

«СИБУР» продолжает делать проект в Башкортостане, который мы в конце следующего года введем в строй, – это проект, который забирает как раз «флексу», то есть то, что из вторичных бутылок получается, и вовлекает в процесс создания полиэтилентерефталата (гранул для бутылки) так, чтобы 25 процентов этого полимера, который мы выпускаем, было сделано на вторичной основе, из вторичных продуктов. Также мы видим запрос от наших клиентов, чтобы этот продукт на рынок выходил, потому что они хотят, чтобы в той тонне полимера, который они покупали, было или вторичное, или иногда биосодержание.

Если резюмировать то, что мы по отрасли видим на ближайшее время и что нам нужно делать, как нам кажется, как российской отрасли нефтехимии и нам как компании для того, чтобы успешно реализовывать тот потенциал, который у нас есть.

Нам нужно помнить, что мы будем жить в более жесткой конкуренции, потому что мы видим вхождение крупных энергетических компаний: как Вы сказали, падение спроса на моторные топлива будет компенсироваться попытками зайти в нефтехимию и нефть, использовать там, будет в этой части больше конкуренции. Как мы уже посмотрели, многие регионы смогли создать у себя конкурентное сырье: или этан в каких-то регионах, включая Соединенные Штаты, или интегрированная модель – нефтепереработка и нефтехимия – в Китае. Они большую роль на мировом рынке закрыли, и в том числе мы понимаем, что заходить на эти рынки будет сложнее, роль долгосрочных контрактов становится более важной, роль партнерства становится определяющей. И это более тяжелый рынок, чем он был несколько лет назад.

Мы видим изменение структуры спроса со стороны клиентов и запрос на создание более специфичных материалов, которые отвечают непосредственно их потребностям в изделиях. И в этой части роль специальной химии, как Вы подчеркнули, должна расти. Также мы видим рост объемов полимерных отходов, которые мы как отрасль должны вовлекать и вторично использовать. И это нам кажется и экономически правильным решением, с точки зрения общества нам кажется правильным решением.

В итоге что мы видим, например, к 2050 году? Увеличение примерно в 2,5 раза спроса на полимеры, но с точки зрения полимеров на основе углеводородов мы видим увеличение гораздо более скромное. И в существенной мере мы увидим экономику замкнутого цикла, увеличение вторичного полимера, мы увидим биооснову в нефтехимической продукции, и нужно к этому быть готовыми.

Также для России и для российских компаний остается важным фактором реализация проектов с меньшими удельными капитальными затратами, над чем отрасль активно работает. Мы, например, видим это на каждом своем проекте – шаг, может быть, ниже на 10–12 процентов по удельным затратам на тонну. Но это приходит с реализацией проектов, поддерживается на уровне и правилами строительными. Это важное направление, по которому мы должны работать.

Также мы видим необходимость вовлечения более технологической продукции, что для нас означает больше расходов на НИОКР и создание новых материалов.

Спасибо.

 

Администрация Президента России

Обсуждение новости идет в Facebook по ссылке »


Предложить новость »



Рейтинг@@Mail.ru
^